«Камера смерти» на «Володарке»: бывший политузник рассказал, как заключенных с онкологией оставляли умирать в мучениях

Материал лучше не читать чрезмерно впечатлительным людям во избежание травматизации.

Палата № 38: «Камера смерти» на Володарского

Бывший политзаключенный провел полгода в камере № 38 медчасти уже бывшего СИЗО № 1 Минска (ул. Володарского). Сейчас здание уже не функционирует. Фактически это «камера смерти», где тяжело больных заключенных оставляли умирать в мучениях.

По словам свидетеля, большинство его соседей по камере № 38 были онкобольными, и практически никого из них не пытались реально вылечить. Из 8 заключенных шестеро болели раком, но лишь единиц из них изредка вывозили на лечебные процедуры. Остальным же никакой терапии не проводили.

«Их опухоли беспрепятственно прогрессировали до финальных стадий, и через некоторое время эти люди просто умирали. Осужденным с раком намеренно затягивали оказание помощи, фактически дожидаясь, пока болезнь достигнет неизлечимой 4-й стадии».

Один из врачей ему сказал: «У тебя уже четвертая стадия рака, смысла что-либо делать нет – билет в один конец», после чего ему лишь кололи обезболивающее и ждали скорой смерти.

Любые попытки самих заключенных добиваться лечения жестоко пресекались. Свидетель рассказал, что смельчаки, писавшие жалобы через адвокатов с требованием ускорить лечение, на следующий же день получали «ответ»: им приносили пакет с вещами и этапным поездом отправляли обратно в колонию.

То есть тяжелобольного просто выдворяли из «больницы», даже не начав лечить. Понятно, что назад в колонию он уезжал без всякой помощи – и пока такой заключенный заново добьется этапирования в Минск, его болезнь разовьется до необратимой стадии.

Итог циничен: те, кто молча терпел, просто тихо угасали в тюремной палате, а те, кто пытался отстоять свои права на лечение, умирали уже в колонии.

Прямо на глазах у бывшего политзаключенного один за другим угасали люди.

«Не менее пяти заключенных умерли в той палате за полгода. Это были обычные осужденные, отбывавшие сроки за уголовные преступления, но тяжелые болезни превратили их в обреченных».

Картина смерти в этой камере пыток вызывает ассоциации с концлагерем. Свидетель рассказывает, что новые поступившие держались относительно бодро – общались, играли в шашки или нарды. Но без лечения их состояние неуклонно ухудшалось.

Заключенные таяли на глазах: стремительно теряли вес, их тела усыхали до состояния скелета, обтянутого кожей. Одновременно начала страдать психика: прогрессирующая болезнь и интоксикация организма приводили к потере памяти и рассудка.

«Человек мог еще вчера блестяще играть в шашки, а сегодня уже забывает недавние события. Затем провалы в памяти доходят до минут и секунд: спрашивает о чем-то – и через 30 секунд снова задает тот же вопрос.

Наступает состояние, похожее на деменцию: человек теряет способность ориентироваться, перестает отдавать отчет своим действиям. Дальше – больше. Начинаются галлюцинации и бред, поведение становится непредсказуемым и опасным».

Мужчина вспоминает, как некоторые тяжелобольные теряли контроль над физиологическими потребностями.

Конец всегда одинаков: узник полностью теряет подвижность, перестает вставать с койки, лежит, бессильно испражняясь под себя, пока организм окончательно не откажет. Дальше – смерть.

Администрация изолятора даже распорядок смерти поставила «на поток». Чтобы остальные не видели предсмертных мук, умирающих заключенных переводили в отдельную палату интенсивной терапии (камера № 33) – по сути, предсмертный изолятор.

Свидетель сравнивает 38-ю и 33-ю камеры так: «Первая – для тяжелых, но еще живых, вторая – для тех, кому «буквально вот-вот умирать». В 33-ю отправляли человека за день-два до смерти, чтобы он не испустил дух перед соседом по шконке».

Издевательская «помощь»: операции без реабилитации, отправка умирать в этапах

Цинизм ситуации в том, что тюремщики делали вид оказания медпомощи – для галочки. Но эта «помощь» зачастую лишь добавляла страданий.

Например, случалось, что тяжелобольного все же вывозили в гражданскую больницу и оперировали, однако дальнейшее обращение с ним сводило на нет смысл операции.

Независимо от тяжести хирургического вмешательства, хоть удаление части легкого или печени, хоть сложная ампутация – заключенного возвращали в СИЗО в тот же день!

Мужчина свидетельствует: конвой привозил прооперированного обратно всего через несколько часов, со швами и дренажами, и швырял его на те же грязные носилки, на которых вечерами возят покойников, – прямиком в антисанитарию камеры № 38.

Ни условий реанимации, ни покоя, ни стерильности.

«Осужденные, побывавшие «на воле» в операционных, потом рассказывали, как городские врачи хватались за голову, увидев, что пациента с еще не отошедшим наркозом и незажившим швом тут же увозят обратно в тюрьму».

Гражданские медики негодовали, просили оставить больного хотя бы на пару дней, но конвой лишь пожимал плечами.

Эти показания подтверждают: в володарской «больнице» жизнь заключенного не стоила ничего, и даже проведенные операции превращались в пытку без последующего ухода.

Врачи-садисты и издевательства вместо сострадания

Свидетель подчеркивает: тюремные медики – те же каратели в погонах. Многие из них презирают и ненавидят заключенных, позволяют себе насмешки и грубость.

«Складывается впечатление, что на службу в такую «больницу» специально берут людей черствых, а то и с садистскими наклонностями, которым нравится наблюдать чужие страдания».

Где еще врач сможет безнаказанно издеваться над пациентом, ставить на нем эксперименты, творить произвол? Заключенный не может пожаловаться или подать в суд.

Мужчина прямо называет тюремную медицину «плантацией для садистов». И реальные эпизоды это подтверждают.

Пребывание в камере № 38 СИЗО-1 Минска ясно дало понять бывшему политзаключенному: на самом деле лечить осужденных никто не собирался.

Персонал делал минимум необходимого, чтобы в случае чего отчитаться «на бумаге», но человеческой жизни и страданий эти люди в белых халатах не ценили вовсе.

Единственное, о чем они заботились, – чтобы муки заключенных не нарушали тюремный порядок. Даже морфий и обезболивающие, которые изредка давали умирающим, были скорее средством подавить крики боли, чем проявлением милосердия.

Мужчина полагает, что дело тут не в жалости, а в страхе администрации перед бунтом:

– Если бы страдающий человек начал громко кричать от боли, весь изолятор бы слышал, и в массах могло начаться возмущение. Тюрьма – режимный объект, и любой ценой надо сохранять внешнее спокойствие. Вот и успокаивали узников дозами седативных и анальгетиков, чтобы те умирали тихо.

Грязь и равнодушие

Больные лежали в собственных испражнениях, потому что за ними фактически никто не ухаживал. Формально в СИЗО положены санитарные работники из числа осужденных («баландеры»), но в палате № 38 прикрепленный санитар появлялся от силы раз в неделю – перед обходом начальства, для проформы.

Все остальное время уборка целиком ложилась на самих заключенных. Но кого можно заставить убирать, когда почти все – немощные или тяжело больные после «терапий»?

В реальности, по словам свидетеля, в камере оставался от силы один-два человека, способных держать швабру, а то и ни одного.

«Поэтому камера быстро превращалась в вонь и грязь – обо**анные матрасы, испачканный пол».

Мужчина вспоминает, что заключенные старались поддерживать какой-никакой порядок сами, сколько было сил: «чтобы не жить в дерьме и моче».

Он и сам, оказавшись относительно здоровым среди этой лежачей палаты, стал невольно санитаром: убирал отходы, вытирал мокрые пятна, приносил воду и еду лежачим, подавал утку тем, кто не мог дойти до туалета. Администрация фактически возложила на сокамерников всю заботу о умирающих, ничего не делая со своей стороны.

По сути, мужчину намеренно подселили в эту камеру «хосписа», чтобы был хоть кто-то ходячий, кто присмотрит за остальными. Он сам пришел к такому выводу, а вскоре его косвенно подтвердили тюремщики.

Когда мужчину этапировали из СИЗО-1 в другую тюрьму, оперуполномоченный спросил его: «Слушай, а с кем там [в 38-й] можно держать связь, кто там остался из вменяемых?».

Таким образом, он пытался найти, кому можно поручить наблюдать за палатой смертников. И ответ был такой: «Лучше переведите туда кого-нибудь здорового, кто будет приглядывать, чтоб они все дружно не померли в один момент».

То, что пережил сам свидетель, находясь полгода в палате №38, можно назвать психологической пыткой. Он признается, что был на грани безумия:

«Каждый день – эмоциональные качели. Постоянно думаешь: не проще ли вскрыться или выть, чтобы тебя отсюда убрали… Это дурдом какой-то. К вечеру думаешь: «Господи, что в этом мире творится?». События вокруг – череда кошмаров, с которыми психика человека не в силах совладать».

Он видел смерть ежедневно, спал и просыпался рядом с умирающими, с их стонами, запахами разложения, бредом…

Мужчина, прошедший через палату №38, говорит, что никогда еще не чувствовал такого ужаса и отвращения к людям. Свидетель признался, что там, в больничной камере-хосписе, где каждый день был похож на затянувшуюся сцену из фильма ужасов, руки опускались, жить не хотелось – тем более, глядя, как умирающие сокамерники сами просят смерти, молят о ней как об избавлении:

«Пройдя через такое, человек уже никогда не будет прежним. У меня пошатнулась психика, утратилось внимание, концентрация и вообще доверие ко всему человечеству.

Страх и ужас исходили не от сокамерников, не от самих заключенных, среди которых были и матерые убийцы. Главной угрозой были тюремные власти.

…Все ужасы, которые творятся в колониях – дело рук ментов. Обычные уголовники зачастую проявляли больше участия и сострадания, чем люди в погонах. В камере № 38 вместе сидели бывшие рецидивисты, убийцы, но никто из них не тронул друг друга пальцем, никто не покусился на более слабого.

Наоборот, по мере сил помогали чем могли: делились сигаретой, передавали «дорогой» (через окошко-связку) кусочек сахара или печенье умирающему, поддерживали разговором. Кодекс преступников не позволял им измываться над слабыми, в отличие от кодекса тюремщиков, которые как раз и строят карьеру на подавлении слабых».

Рассказ данного свидетеля обнажает всю глубину проблемы: беларуская пенитенциарная система сознательно превращает тюремную медицину в орудие убийства и пытки.

Поразительно, но в сердце Европы в XXI веке существуют камеры смертников, где людей умерщвляют не электрическим стулом, а лишением помощи и варварскими условиями.

Случай володарской «больничной» камеры – не единичный. В колониях и СИЗО Беларуси тяжелые больные – будь то раковые, сердечники, диабетики – оказываются в экстремально уязвимом положении. Им почти невозможно добиться квалифицированной помощи: диагнозов не ставят, лекарства не выдают, специалистов не вызывают, заключают правозащитники.